Геннадий Булин

Геннадий Булин

Пейзажный вечер

Закат выходит, как и в прошлый раз.
Зелёный шум в излучине дороги.
Последние лучи на синагоге.
Рябин и тополей сентябрьский вальс.

Добавлю позолоченную дверь.
Играют перепачканные кисти...
Небрежно на пейзаж бросаю листья
И воздуха полоску чуть правей.

Мне говорят, что мы теперь не те.
Но только вряд-ли кто считает, Ольга,
Огни, прошедшие века и сколько
Отведено нам места на холсте.

Пусть говорят, что мир уже не наш,
Но я не верю в ерунду такую.
И вечную Вселенную рисую,
Очередной божественный пейзаж.

Минуты незатейливо летят,
Роскошный вальс продолжен менуэтом,
А я ещё рисую наше лето
И вспоминаю утро и тебя.

Трансформация конфигураций или поэтический мусор хроноса

в те древние времена когда мы
лились по асфальту мощным вулканом
относили стихи на помойку
жгли радужные знамёна

ковали себя в боях с наушниками
пели монгольские песни
влюблялись в офтальмологов
моделировали цепи поставок
методом матрицы логистического преимущества
опирались на третье плечо друга
и ходили вокруг дацана свиньёй
то бог наблюдая за нами
через дыру в озоновом слое
находил нас прекрасными
но когда ты вышла одновременно из пунктов Б и А
две параллельные прямые наконец пересеклись
в гипердактилической клаузуле
за поклоногорскими шлагбаумами
и наступила зима
просто наступила зима

Муниципальное образование Прометей

Проспект Просвещения в новых солнечных лучах
ухмылялся бетонными плитами вчерашних воспоминаний,
по которым мы переходили на другой берег.

Серебряные провода овевали твои волосы.
Стены панельных домов отражали тепло
последнего нашего дня.
А механические птицы клевали алмазные блёстки
пошлой реинкарнации.

Трамваи парами шли в депо,
задевая странные мысли уставших прохожих,
случайные величины, непродуманные даты

и место для памятника пограничникам,
что отважно охраняют летние мгновения
проплывающих мимо вагонов.

Натурист Прометей в сквере спасал огонь,
пытался обмануть смерть,
отворачился от разлитого ртутью безымянного водоёма,
на другом берегу которого уже стояла ракета
и ждала твоего прихода.

На оранжевой траве рядом
лежали полногрудые козы
оттенка северного серого снега
и коварного льда имени Демьяна Бедного.

Грустный Макдональдс выдавал пакеты
уставшим случайным прохожим,
успевшим проголосовать за стабильность

Стрелки часов показывали окончание лета
в тот момент,

когда отключенные громкоговорители
сказали, что открылся наконец портал
в загадочный Выборгский район.

Город

когда к старым ветвям подкрадётся Борей
незаметно по шпалам
я вернусь в этот город на стыке полей
под гудящим вокзалом

трепетание сквера там сводит с ума
и идут под ветвями
по Некрасова лёгкой походкой дома
бесконечными днями



частный дым из застывших во времени труб
вспоминающих впрочем
нежный шелест её восхитительных губ
на экваторе ночи.

полумесяц спускается в звёздной пыли
посмотреть чтобы близко
сны погибших бойцов что исчезнут вдали
в седине обелиска

навсегда ничего удержать не дано
растворяются лица
первозданность рассвета не видел давно
я хочу возвратиться

пробегают цепляя собой облака

там где девушки прелесть
новгородские трели в объятьях стиха
освежиться на Кересть

где немой полумрак накрывает листы
и не ведает горя
где среди коленкоров работаешь ты
там качается город на стыке мечты
и бескрайнего поля

КУЛЬТУРНЫЙ КОД

она пришла с улицы раскрасневшаяся
наполнив комнату
ароматом специй и воздуха
неуважительной болтовнёй
с видами баскетбола
последними рабочими моментами
и цитатами из Макбета



а когда она уронила на пол
свою красную шапочку
мне вдруг стало досадно
потому что я понял
что зря сожрал
эту старушку-процентщицу
пока на улице целовались голуби

Свидетельские показания в отделении полиции города Цесиса

Когда Луна входит в созвездие Девы,
на берегу Гауи падают звёзды,
ночные звери любуются Большим летним треугольником,
от реки доносятся голоса Видземе,
появляется лёгкое головокружение
и мифическое ощущение разгаданной тайны.

Я спокойно шёл по улице Ригас
в надежде подобрать парочку звёзд на берегу.
Я люблю, чтобы во внутреннем кармане пиджака
лежали упавшие звёзды.
Но, когда я проходил мимо улицы Бажникас,
с крыши двухэтажного дома мне на плечи запрыгнула ведьма.

Сомнений не было.
Такое периодически случается на Бажникас.
Я даже не испугался.

Она весила не тяжелее Веги или Альтаира.
От её чёрного платья пахло можжевельником и осокой.
Однозначно ощущалось отсутствие остальной одежды.
Моей шеи касался Млечный путь
и лёгкость тёплого вечера.
Так обычно и бывает в августе в этом месте.

Данное событие несколько смешало планы,
подсказанные венденскими сновидениями.
Идти за звёздами уже не имело смысла.
Поэтому я свернул к замку...
А что было потом - не помню.

Пачанга

Разрывает сознание ветер на части;
мы сегодня зайдём в "Старый Перт"
и закажем коладу с кокосом на счастье,
и Бакарди ещё на десерт.
На карибских дорогах в загадочном Понсе,
под аккорды пачанговых струн,
в апельсиновых снах заходящего солнца
сомелье принесёт нам июнь.

Будут радовать тело заморские дрожжи,
растворится в блаките хомут.
Под раскованным взглядом беспечных прохожих
постареем на сорок минут.
После выйдем на А, вдоль зелёной постели,
вниз, сквозь мрамор домов Монати,
перламутровым спуском, чтоб вместе с Ботельо,
на волне тебя топлес найти.

Незнакомка из самого южного штата
с незатейливым именем Дах,
мы пройдём Лас Дилисиас после заката
и исчезнем в бульварных огнях
океана, который такой же безбрежный,
а на площади Санта-дель-стать -
ничего не изменится, волны как прежде
будут в ска под гитарой дрожать.

Сестрорецк

когда умершие листья
кружат по равнодушной воде
а рыбаки на берегу
закидывают удочки в дождь
остаётся лишь
написать плохую музыку
курортного танца
для одиноких скелетов
что пытаются изобразить страсть
в рамках твоего полотна

В ПУТИ. Триптих
Это не любовь

в комнате пахнет дымом прошедших десятилетий
пластиковые часы у задумчивого шкафа
пишут спондеем откровенную ерунду
тут день
там ночь

под распадающиеся слова
лик творца в полутьме
теряет божественные очертания

спасибо господи что был со мной

слова ослабляют временные рамки
я может понял бы их смысл
но гудящий висок искажает размеры
и в отражениях серванта
скалится неприятный мне дед
что скрывает ухмылку за полупустым стаканом

так просто быть счастливым

деда поставят на постамент
вместо символа окончательной победы
над дымом прошедших десятилетий
а часы напишут какую-то ерунду
я скоро выезжаю
на северо-запад



***

В ограниченном поездом сознании –
последовательность Коши и метрическое пространство,
непостижимая дорога, виртуальный фалафель
и кредитная карточка от Газпромбанка.

В запотевшем вагонном стекле –
темнота поглощает цветы асфальта.
Для души остаются расплывшиеся огни
проданных на Авито автомобилей.

***
когда душа просит генерации
а мозг не даёт
и бог не подаёт
остаётся лишь
бросать слёзы
на выжженную солнцем поверхность
где выкинутое луноходом тело
робко ищет
свои собственные иллюзорные утёсы

Некстати

"Как будто всё это картонное было,
Как будто бы в детский театр я попал!"

"А мне на Олимп бы с кровати подняться,
Да только печально, что слюни текут..."

Теперь нам пора возвратиться к святому началу.
Студено в лесу, я немного сегодня продрог.
И лыжи скрипят, ну и пройдено ныне немало -
Тропинок, следов и забытых навеки дорог.

Картинка нам с детства до слёз виртуальных знакома.
Устали кусты от прозрачного зимнего сна.
Придут на заре лесорубы, деревья растащат по кронам,
Поднимется скоро, тряся шевелюрой, весна.

Под пение ветра тогда, на прекрасных ласкающих водах,
Отпляшет последний гопак незабвенный сатир.
Мы молча отчалим в пространство домов незнакомых,
Уткнёмся в дизайны печально-убогих квартир.

Придётся нам глупо болтать и считать чьи-то квоты,
Топтать своим задом диваны, стульчак и кровать.
Мы будем немного грустить, улетать и ходить на работу,
А также, в обнимку с минутами есть и дремать...

Вступление в пьесу - лишь только набор декораций.
На дальней стене отражается плазменный лёд.
Я строфы придумал, а впрочем, не нужно стараться,
Ведь главный редактор опять этот стих развернёт.

Мечты нам в морозной тиши только лишь прокричали.
Вершитель промолвит, тревожно тряся сургучом:
- О чём ты писал? Там о смерти, любви и печали?
- Да, в общем, - отвечу я честно, - вообще ни о чём.

Древнейшие тучи ползут косогором, за лесом.
Слегка разжимается ветренно прожитый срок.
Под гримом проходят актёры,
- А что тут за пьеса?
- Сегодня поставлен совсем невменяемый doc.

На сцене темнеет, свет подан горящими плошками.
Вот действие третье, теперь мизансцена в стихах.
Жаль только, что строчки покажутся зрителю пошлыми...
Забвенье прошло, и уже приближается страх...

*
А много ещё на Руси есть непуганых асов?
Их рифмы когда-нибудь лягут под взмах топора.
Тут в постмодернизм, абсолютно некстати, засунут Некрасов.
Пусть асы знамёна поднимут.
Им наше "УРА"!

Ночные сети



шрифт лунным оловом в сетях играет

ночь просыпается в бреду

в необозримом луначарском крае

на полпути до северного рая

где сонмы уток спят в пруду

тела пустых витрин и барбарисов силуэты

приткнулись неприкаянно вдали

прожектором в немом тумане светят

рисуя на стене скелеты

машин печальных одинокие огни

бокал роскошной жизни - запах нимф - эклер

написанные невпопад и без ночной сорочки

слова

что встроены в стишок порочный

на телефонном вновьпоставленном стекле

берёзы плачут строчки теребя

молекулы дневных хлопот тихонько отлетают по частицам

ничто не отвлекает обрести во тьме себя

лишь разве что-то просвистит в руках унылого убийцы

и больше ничего не помешает тишине

подвесить полночь на моём балконе

найти распутную надежду в верном мегафоне

и растворить октябрьский прелый аромат в вине

Колыбельная

Там, где бескрайние дали, вышки строений и смог –
трутся коленями гномы о перекрёстки дорог.
Дыры на грязных заплатках, новых высоток тайга...
Хочется, бьётся и пьётся, только печаль глубока.

Мысли колбасятся в рифме, перетекают в огни,
вьются лохматые космы около всякой фигни.
Тумблер на монолите ночь переводит на off;
тулово ласково бьётся об первозданность основ.

Где-то взлетают герои в синее небо отчизн.
Базово гномы прекрасны, портит их скучная жизнь.

Нежно скользит ненормальность по бесконечности "пи".
Ночь опускает ресницы; спи уже, деточка, спи.

Попытка ответа на забытое письмо

привет
старинные буквы переписываются в новые слова
через привычки приросшие к костям
через иллюзорность вечера
через относительность убеждений
многовековую образность
книжную пыль
призрачный принтерный скрип
влажность офисной тряпки для пола
светодиодную улыбку вывески напротив
закрытую дверь в заброшенный зал

иммерсивные площади города
остались в твоих глазах
нелепым нагромождением домов
расставленных не по своим местам
и разговоров раздавленных счастливым бульдозером
во время семейного ужина

старинные буквы не отражают теперь ничего
кроме беспомощности и некоторых забытых идиом
кроме поп-корна съеденного временем
Кокусая на календаре столетней давности
табличек извините автомат не работает
мы рады когда вы уходите
от Кореи до Карелии
от Египта до Палестины
от Луны до дома

в тёмном зале остались воспоминания
в воспоминаниях остался тёмный зал
красивый очаг в угловой нише
врыколак кстати исчез на рассвете
лишь деревянная ракета
стоит напротив светодиодной улыбки
и ожидает команду
растворившуюся в городе которого нет

***
терпкое время вяжет рот
в унисон феромонам любви
срываю жёлтую юбку
цветка
без названия
на берегу великой реки
где плывёт подводная лодка моей памяти
название стёрлось во времена бронзового века
и летаргического сна
рыбы пробираются на ощупь ко дну
сквозь симулякр вечера
старый город улыбается мне издали
масляными красками пасторальной картины
вечные башни и ворота
которые захлопнутся
как только я найду тебя
в иллюзорно-заснеженной под фонарями кофейне

невыносимая невесомость осени
дремлющий виноград на склоне
жимоне фис кюи ещё греет душу

эх если бы вы только знали
как же мне дороги лангедокские вечера



***
Давно проржавели помойные баки,
Их крышки теперь экспонируют скуку.
А рядом в сугробе — четыре собаки
Стоят и глодают замёрзшую руку.

Таскают по снегу красиво, окружно...
И миром тут правят любовь и спасенье.
Идти на работу сегодня не нужно.
Эх, как хорошо, что ещё воскресенье!

​***
Безразличная ночь в вечном городе N.
На семи сквозняках
дом продрогший не может согреться.
И опять истерично вгрызаются в сердце
сантиметры облупленных стен.
Патефонный курок отдаёт немотой.
Лист забытый колышется,
порванным брюхом наружу.
И шумят, своим воплем мирок мой утюжа,
пауки, что прижались ко мне головой.

Любовь

пять ступеней на четыре бедра
безвременье и хаос
house music playing in the classroom
любовная жидкость
смешивается со стихотворением
афроофициант уносит вечер
из заснеженного зала


***
ты режешь привычный мир ночной пьесой
старым мотоциклом урал
что стоит в реанимации у соседа
наступив на ржавые грабли
радиолой рига
похороненной под пылью
пузырьком от красной москвы
валяющемся в кладовке
пишешь прозрачные строчки
натягиваешь закат на рассвет
сову на глобус
мясо ангелов на сковороду
подметаешь улицу дворником
страдаешь от галлюцинаций и старых фильмов
в умершем позавчера садко
рецидивисты заглядывают в твои окна
невидимые окулисты обрабатывают тебе глаза
каплями ночного города
пока ты вырезаешь кольцо трамвая
спящее под придавленным надгробием
утопленников с острова небесных сетей



По другую сторону от моря

Ты говоришь про порошковые материалы,
про комендантский час,
про Парнас, застрявший в конце апреля,
про сказанное анфас стихотворение
о тайне двух королей,
которая превращается в искусственный камень.
А ещё – про пустоту утраченных секунд
в пустынном и лунном городе.

Мы вряд ли добежим до финиша,
вяжущие вещества при смешивании с водой образуют пластичную массу искусства,
ватные ноги расползаются на новой дороге,
последние круги над водой,
последние шаги по асфальту
ещё теплому от жары и недавних работ,
я переношу по нему пустоту утраченных секунд,
перехожу в камневидное состояние.
Душа играет тремоло,
растворяясь в твоих словах.

На растяжке написано,
что мы клоны последней версии,
что мы клоны, раздавленные апрелем
и арбузным запахом побережья,
лишь вяжущее вещество скрепляет нас
с камнями и берегом моря.
Моторка петляет между зёрен заполнителя.
Я ещё иду
вдоль берега
по другую сторону от себя,
по другую сторону от тебя,
по другую сторону от моря.


***
ночь прокатилась по всей длине
вышли эскизы вчера не ах
розовая девушка в соседнем окне
словно синица в моих руках

словно привет бесплотным мечтам

внутри разливается сказочный эль
на сердце тремоло играет там-там
видимо скоро придёт апрель

видимо выйдет из сна этюд
я в небеса опускаю кисть
краски дорогу во тьме найдут
свет заберётся на сонный лист

свет к мягким тканям уже прилип
новую жизнь полотну неся

ангел рассвета стоит в трусах
кормит зарю и небесных рыб


Цикл

четыре цикла у клопа
у девушки — один
нам чешут головы ветра
среди снегов и льдин
но мне плевать на этот лёд
и где-то между трав
копыто утром подаёт
прикормленный жираф
висят над нами облака
проносятся года
неделя очень коротка
и месяц — ерунда
мы ходим с бегемотом в цирк
летаем в свете дня
у девушки один лишь цикл
а сколько у меня?




***
в белой тетради
в двух шагах от
определения
карта мюнхена
и твоя вселенная





***

Две светотени — вечер неловкий,
значит, не зря
теплятся в вазе остатки зубровки,
в спазме застыли моря.
Около мойки в обычной столовой
медленно встань, —
где-то за долом, где-то под платьем
плавают росы в весеннем закате,
плавится сталь.
Дальние планы — обычные страны,
к свету восходит левкой,
хочется, если не поздно (не рано),
вылизав влагу из огненной раны,
к краю прижаться щекой.
Вечный конвейер под запах сирени,
мы уже в нём —
две светотени,
как пламенный Ленин
над боевым кораблём.






ФРАНЦУЗСКИЕ СТИХИ

"В боксерском зале на окраине огромного города
тень поэта сидит на привычном месте"
(из случайно прочитанного)

Входная дверь поцелована трижды,
за ней французы читают верлибры,
Курбе пишет происхождение мира,
печальные трансвеститы
обносят нас кока-колой и ладаном,
а ты сидишь грустная,
выискивая рифмы во французских созвучиях.

Тянет холодом и дымом.
Во дворе кашляет Пётр.

Мы только что сказали богу, что его нет,
и бог с нами согласился,
он сказал, что ничего больше нет:
нет трижды поцелованной двери,
нет тебя, слушающей стихи,
нет причастия с кока-колой,
растворились во тьме печальные трансвеститы,
из пустоты веет холодом и ледяными домами.
А по ночам нам больше
не снится боксёрский зал,
где тень поэта сидит
на привычном месте.

***
мы вычерпали строчки
вычеркнули слова
оставив лишь тембр голоса
записали его на карту памяти
и сели в троллейбусы
по обе стороны странной свободы

мельтешат окраинные панельки
сто тридцать седьмые
пятьсот четвёртые
прочие
мелодия
останется
в троллейбусном
салоне

***
Порой хочу, дорогая Ева,
факел зажечь, только нет резона;
сижу на листьях, немного слева,
смотрю на стены, пишу в пол тона,
страницы зарыты, уроками брежу,
без мыслеупрёка чешу затылок,
века протекли, мечтаю, как прежде —
в газовой камере считать училок;
красные ушы, душы-уродцы —
гарят тетради ненужные нашы,
училки кричат, а мне астаётца —
прыгать вакруг, время задравшы.


***
по стеклянному лесу
идёт чёрная королева
собирает небесные одуванчики
на позабытом всеми лугу
в несуществующем треугольнике
горит свет в окне её дворца
течёт дождь из игристого вина
и хочется повесить мысли на гвоздь
выйти из себя
и начать
собирать остывшие камни
в надежде
когда-нибудь коснуться её руки

ПОСРЕДИНЕ

Грузинские вина снизились в наших глазах.
Стоят, как испанские.
Стоят там же,
но отдают нам кислятину.
Однако в потаённых уголках магазинов
наверняка есть грузинскиеприличные.
Мы видим кислые.
Мыпьёмчтоприносят.
Если приносят кислые —
они снижаются в наших глазах.
Мы берём их за руку.
Садимся на разные лифты.
Приводим к себе домой.
Откупориваем пробки.
Подносим к губам,
стараясь не замечать кислоты,
если не идёт дождь,
если почти тепло.
Внизу — переполненные пивные.
У посетителей — красные глаза
и жёлтая кожа на руках.
Они смотрят на неё.
Теперь все в нашем городе смотрят на неё.
Но она знает, что истина в пиве.
Ей наплевать на всех
и на меня,
который глотает кислое грузинское вино
на десятом месяце високосного года.
Я подаю ей знаки из окна.
Она старается не замечать.
Старается не замечать меня.
Старается не замечать кислоты.
Потому что знает,
что истина где-то посередине.

ПОСОЛОНЬ

рисунки позапрошлого лета
на папиросной бумаге
трава была мягче
тогда
на фоне карелии

— Тебе нужна Карелия?
— Мне нет
— Карелия нужна всем

конные офицеры
хотят двигаться дальше
выйти из ледяного потока
хотя бы через тридцать километров
хотя бы ценой наших мыслей
«Потерпите, всего тридцать километров»
говорят конные офицеры
похожие на кентавров

я вспоминаю твой профиль
очертания твоего голоса
вспоминаю что ты выигрышнее всего
смотришься в профиль

сложно подняться
смять старые рисунки
траву на поляне
какие мы теперь?
на очередном озере

плёнка остановилась
включается свет
зелёная скука полей исчезает
в мареве воздушного экрана
отряхиваюсь от просмотренного
оно уже забывается
тут же
у́же
трава была мягче
из зала выходят кентавры
покрытые серой
от ушей до близлежащих улиц
покрытые серой пылью
им надо идти посолонь
нам надо
пока там не стреляют
пока ты рядом
ты смотришься
в озеро
«Глотает шпагу ветер свежий»
на соседней улице русские солдаты переходят гималаи
чтобы ударить врагу в тыл
чтобы очистить карельский перешеек
чтобы пережёвывать потом карельские пирожки
восстанавливать кладбища с финскими фамилиями
рисовать акварельными красками
отвечать на любые вопросы
когда их не задают
когда они знают
что империи быть

заснеженные вершины
ледяной ветер с гор
«Достань мой шарф из рюкзака»
карелия остужает кору головного офиса
выключаю проектор
смотримся в забытое озеро
кстати на титрах была хорошая песня
«Давайте споём хорошую песню, ребята,
осталось всего тридцать километров»

***
девушка с коричневыми усами сидела на ветке
через разрез на её шее просачивались ветер
капли дождя и прожитые минуты
она смотрела на меня фиолетовыми глазами
говорила мне странные слова
смысл которых ускользал
наверно в них не было смысла
как не было смысла во мне
и в самой девушке
что сидела на ветке с коричневыми усами
зато словосочетания ветра
что просачивались через разрез на её шее
были наполнены настоящим содержанием
позволяли смотреть в будущее
с любовью
или с катей?
не помню как её звали

ОЛИВЬЕ


тарелки во дворце

что передан гегемону пролетариата

ещё слипаются после сна

зимой так здорово сидеть за столом

нас окружает оливье

несут квашеную капусту

«несло капустой квашеной»


ты знаешь

если слипаются тарелки

обязательно приходит вдохновение

но вместо него

зашла тень твоей директорки

ошибки быть не могло

качаясь на прогретых отоплением досках

мы выпили всего по стопке настойки перед

и это не могла быть сама директорка

что ей делать в ресторане где пахнет капустой?


она зашла в белой папахе

она зашла в белой шинели

она зашла в белых сапогах

с лицом тоже умеренно-белым

тень высокая

тень прекрасная


я почти забыл о чём мы говорили

хотя мы говорили о матросе

с железной ногой и усами

которые развеваются под лучами солнца

когда ты декламируешь шевченко

«выдумалось дать тебе настоящего мужа»


матрос обходит здание стороной

бренчит ногой костяной

(железной)


если в прозу подпустить рифм

она станет волшебной

волшебно-поэтической

будет пахнуть капустой

и салатом оливье

пока твоя голова прижимается к его

не знаю как сказать


железная нога займёт впредь

всё наше внимание

займёт всё пространство текста

она пахнет прежними поражениями

каждому матросу по ноге!

в каждой должен быть завершённый акт


ніч місячна як луна твоїх слів

здається тут пахне чимось срібним

хоча в попередніх строках про це не йшлося

там була тінь директорки гарного білого кольору

з якої ми разом торкаємося поглядом до матросів

що на вулиці маяковського

співають тепер дуже сумні слова:

«тарілки розставлені на підлозі

тарілки розставлені на підлозі

скоро гримне буря

тарілки розставлені на підлозі»
АМИДОСТУМА

среди внутренних часов
тотальной бессонницы
вспомнилась чеканная картина
моего первого десятилетия
не имеющая ценности
но имеющая аналоги
во всех соседних квартирах
восточного побережья

на картине была выбита женщина
среднеазиатской внешности
с определенной степенью обнажённости
с отрешённостью
и обречённостью железного изваяния
она смотрела в сторону несуществующего моря
засыпанного незадолго до моего рождения

сверху и снизу металлического полотна
были надписи
оставшиеся навсегда неразгаданными
«АМИДОСТУМА»
«АДИГАР РАГИБ»

не могу сказать что картина
и вышеуказанные надписи
повлияли на мою дальнейшую судьбу
на моё теперешнее мировоззрение
также в отличие от мистиков
я не буду говорить
что эти буквы
женщина
или вообще картина
ходят за мной по осеннему городу
считывая передвижения
нет
параноидальные мысли мне не присущи
никто за мной не следит
сплошное экзистенциальное одиночество души
в огромном пространстве
среди каменно-металлических конструкций

а её я видел всего один раз
она ехала в метро
на встречном эскалаторе
не вверх
не вниз
параллельно горизонту
смотрела в сторону
на меня даже не взглянула
хотя я
вцепившись правой рукой в поручень
сделал вид что не узнал её

наша единственная встреча
с возможностью знакомства
утекла
хотя какое может быть знакомство
на двух горизонтальных эскалаторах?

вот собственно и всё
сегодня утром
под ветреный спазм октября
почудилось будто я расшифровал надписи
и даже перевёл на другой язык
только вот не знаю
на какой
***

в этом районе дома из картона
плитка выветрилась по дороге
«иди»
идти легко
легко
в этом районе дома из картона

***
в подвешенном состоянии
внутри художественной галереи
хранятся тени наших отражений
включенные теперь
в искусственно созданную среду
с тотальными инстанциями
эманациями головного мозга
другими подвешенными скульптурами
и прочими абструктивными арт-практиками
которые в будущем
вряд ли смогут быть
реал и
зо в
а
н
ы


***
в начале четвертого
чёрные зрачки на полотне
можно погладить
можно поговорить
двигатель внутреннего сгорания
несёт меня через забытый код доступа
вдоль стены отсека
ещё раздражают механические мелодии извне
однако внутри меня усиливаются волны
и надо бы подобрать свою

но начало четвертого ночи
стоило ли вообще начинать?
***
борт air serbia заминировали
второй раз за день
пятый раз с момента наступления пустоты
вокруг брюха самолёта крутятся сапёры
жара в автобусе ночь
детёныш-примат напротив жуёт банан
измазав рожу липкостью и темнотой
закончились сигналы извне
только азбука-морзе фонарей белграда

портит воздух двигатель автобуса
сонный гул
вечные сутки
не стоит думать о том
что знакомые
надеюсь не все
на другом конце света
сплотились вокруг монарха
монаха
главной обезьяны в стае
говорят эскалатор убрали
они падают
хочется написать вниз
можно ли упасть вверх?

секундная стрелка
ползёт по делениям головы
человек-часы считывает время
по звёздам
по фонарям
по бою курантов
по курсантам которые

девушка справа пишет текст
который не сложить до конца

очередные изменения в настройках
команда не считана
данные не сохранены
в формуле не хватает цифр

радует лишь то
что всё это
уже было
***
пластинка в проигрывателе
забытом после 80-х
этикетка
почему-то жёлтая
чёрные буквы
перед глазами
во сне
вне мелодии
с голосами ушедших своих

надо ли просыпаться?
просыпаться не надо
но невозможно
открываются глаза
ищут расшифровку
среди потолка

«на завтрак будет
калмык запечённый в танке»
говорит мама
символизируя тишину

полное погружение в покой
лишь голуби на подоконнике
улыбаются солнцу
и напоминают
о традициях русской словесности

ЭПИЗОД С ВОДОЙ

Я лишь искупаться. Потом вернусь в наш поезд. Или на корабль. В ракету. В комнату, где никого нет. Где лишь пассажиры без имён и прошлого в своих креслах ожидают покоя. Открывается дверь соседнего купе. «Вы можете посидеть с моими детьми? Недолго».

Мухи садятся на мысли. Я спускаюсь к воде. Нельзя оставлять вещи у дороги.

В другой реальности тут было солёное озеро. Или лиман, оточенный горами. На горах – леса́. На горах – коза, а я – лишь искупаться. Кафе на берегу, где давали рыбу и концерты под гитару. Но туда теперь не зайти. Там дети, дети, дети...

Не надо переедать – будет болеть живот. Что мы станем есть через год, если в бедных странах падает поголовье скота? Как много людей на берегу. И мух. И не зайти в кафе. Я снова вернусь в этот поезд.

Стрелки перевели. На переезде – локомотив – очень близко. «Вы будете страдать без фирмы Сиеменс». «Видите тени на склонах? Видите кафе на берегу? Вам надо вернуться в вагон. Ваш паровоз остановился в коммуне. Что Вы везёте в чемодане? Есть ли у вас дорогие вещи?»

Вам дорогие. Мне дорогие. Дорогие вообще. В сидячем вагоне – без перемен – люди стройными рядами в креслах, погруженных в воспоминания. Откуда всё это берётся? «Лучше лови волну». Лучше я дойду до реки. Недалеко моя река. И избы на берегу, и родник, и собака бежит к воде. «Ты помнишь, как она выглядела?» Нет, её затеняют теперь сотни других собак. Её затмевают сотни дней до переадресованного сообщения.

«Пройдите в начало вагона. Слово длинное, его с собой нельзя. Вытащите из сумки. Не ходите к реке. Не пейте воду. Вернитесь в купе. Посидите с детьми».

Открывается дверь. За ней – чистая первородность воды. Хочу выйти из тишины...

«Стоп. Снято».
***
восточные девушки
что раскованней ветра
и сильнее огня
перебирают вычеркнутые слова
цепляются кроссовками
за новый день
не могут выразить чувств
через электрические волны
поэтому считают
пятна на раскалённых трусах
в полупустом вагоне
слева от поручней
и засыпают
забывая слова
вычеркнутые тобой
из наших писем