Антон Батанов

Антон Батанов

Мой городок (акростих)

Часть нашей жизни - под сердцем хранить родное.
Узником мест человек остаётся вечно.
Даже в часы холодов и сухого зноя,
Он вопреки всем преградам летит по встречной,

В эти места, где уют, где покой, где люди.
Осенью грязь, но родная и чище воздух.
Может уедем и больше здесь жить не будем,
О переменах взывая далёким звездам?

Йодом эмоций намажем былые раны.
Даже когда на душе завывает ветер

Остановись и скажи: "Не нужны мне страны.
Мой городок мне дороже всего на свете."

Внесезонное

Расколотой миской весенние льдины
Порезали вены рек.
В окне запотевшем людские седины
Напомнил шершавый снег.

Последние капли весёлый Ярило
Слизал с опустевших крыш.
Зима оказалась тиха, как могила.
Ну как тут не замолчишь?

Косматые липы готовили краски,
Устроив зеленый бунт.
Грачи, пародируя облик пиратский,
Клевали промерзший грунт.

И черным пятном эта резвая стая
Затмила немой пейзаж.
Под звуки будильника сон мой растаял,
Вернув меня в летний шарж.

Крыши

Рубероидные крыши лучше, чем черепица,
Я на них выхожу, и поэтому лучше спится.
Окунешься во мглу, одинокую, роковую.
Пару строчек в блокнот и сразу на боковую.

Рубероидные крыши - шапки многоэтажек,
Исцеление душ, что забиты вином и сажей.
Переплавится ночь, как гудрон, что себя калеча,
Под ногами моими вымолвит: "Вот так встреча!"

Рубероидные крыши видели судьбы многих,
Как финальным винтом от них отрывались ноги,
Как ранимый птенец, позируя птице-маме,
Оттолкнулся от края и начал махать крылами.

Рубероидные крыши могут спасти от влаги,
Смеси слез и дождя, что жить не дают бедняге.
Я шагаю по ним, связав свои мысли в узел.
Рубероидные крыши - пепел моих иллюзий.

Лес из бетона

Лес, будто город в "Голодных играх",
Он гениален, как Илон Маск.
Бродит толпа одиноких тигров,
Жаждущих страсти и женских ласк.

Зебры с полосками вперемешку
Путают чёрный и белый мир.
Город прощает сумбур и спешку,
Но не прощает пустых квартир.

Темных таких, одиноких, хмурых,
Полузаброшенных и пустых.
Девушки верят всему, как дуры,
Тихо разводятся, как мосты.

Ночью их трепетный голос звонок,
Танец ритмичен и пошловат.
Ну и куда потом разведёнок,
Где этот серый публичный ад?

Козлики тоже красиво блеют,
Жмякнув капусту в чужом саду.
Я ненавижу, трясусь, болею,
Но остаюсь с головой в ладу.

Делаю вид, что и мне не спится,
От лицемерок и подлецов.
Не понимая, что в этих лицах,
Я узнаю лишь своё лицо.

То, что себя искажало в строках,
То, что смеялось - не помогло.
Трудно признаться в своих пороках,
Тихо пронзая себя иглой

Слов, что меня теребят, как Вуду,
Испепеляя за прядью прядь.
Буду ль писать? Непременно буду,
Чтоб свою душу не растерять.

Различия

Это не сон, и не сравнивай даже,
Пух облаков и простую кровать.
В прямоугольности многоэтажек
Круглому солнцу уютнее спать.

Форма и смысл пазами не схожи,
Можно трезветь, наполняя бокал.
Чаще, уютней бывает острожек
Грозного замка у северных скал.

Это не месть в исполнении фурий,
Боль никогда не приходит извне.
Где-то уймутся сварливые бури,
Зимнюю спесь подарив тишине,

Чтобы понять - не бывает продажен
Всякий, кто сердце умел воровать.
Будь начеку и не сравнивай даже,
Пух облаков и простую кровать.

Утро в кафе

Время меняется, кружки и кофе - вряд ли,
Хмурых пиарщиков прёт от его названий.
Нынче две порции, ты вопрошаешь: "Рад ли?"
Тихо штудируя, что там в моём стакане.

Нет, не коньяк и не кола с утра пораньше,
За новостным, как обычно бредовым блогом,
Смотришь в глаза, будто каждый поэт - обманщик,
Мир без меня, обзывая сплошным подлогом.

Переболел, с онемением голой фибры,
Мир завернув вместе с сердцем в лохмотья драпа.
Я, как сонет, а тебе лишь читать верлибры,
Лишь бы не я своим стилем тебя царапал.

Лишь в коготках непокорных моих словечек,
Ты задрожишь, а я чувством твоим торгую.
Пару секунд, и ты скажешь: "До скорой встречи!"
Так предсказуема. Я тебя знал другую.

***
Забирают фонари серость шпал недвижимых,
Между сумеречных лап рдеет костерок.
— Не устал еще в пути?
— Нет, конечно! Выживу.
Что не сделаешь теперь ради новых строк.

Сталью режут полотно ленточки да прутики,
Август кланяется им в двадцать пятый раз.
Кто-то верит в чудеса, кто-то смотрит мультики,
Запотевшее окно — мой иконостас.

Если хочешь — помолись, душу не изнашивай,
Чтоб гулящие слова выстроились в ряд.
— Может пищи для ума?
— Что-нибудь из нашего!
Томик Бродского и Блок сон боготворят!

Бесконечностью пути переплёты выжжены.
Почитаю о судьбе, только б не всплакнуть.
Забирают фонари серость шпал недвижимых
И бросают мою плоть в этот новый путь.


РАСКАЯНИЕ

Дети жестоки, порой, не давая шансов,
Могут дразнить человека в нелепом платье.
Помню девчонку, все звали её Ольшанской,
Эта фамилия стала у нас проклятьем.

Косы, очки, неприглядная внешность. Разом
Буря насмешек летела в неё, как стрелы.
Если кого коснулась, то ты — зараза.
Больно ли ей? Да какое нам, к чёрту, дело.

Даже во мне, в том ботанике и зубриле,
Ради того, чтоб изгоем не стать навеки,
Чувство вины умирало. И мы гнобили
Эту девчонку, не зная о человеке,

Что на душе, или в сердце легло, как камень,
И отчего ей досталась такая доля.
Я переехал. Воюя, как лёд и пламень,
Стал добиваться признания в новой школе.

Что стало с ней? Я не знаю. Умчались время.
Клятву я дал — быть навеки добрей и чище.
Даже когда я встречался, порой не с теми,
Не оставлял в отношениях пепелище.

Помните «Чучело» — фильм со сюжетом схожим?
Это про нас. Но страшнее и прозаичней.
Вот и сейчас, свою жизнь на дела помножив,
Я по крупицам в себе собираю личность.

Дети жестоки, для них популярность выше.
В тех же очках, с теми косами, в том же платье
Образ девчонки, во сне, на какой-то крыше
Каждую ночь мне является, как проклятье.

***
Забытый день висит разбитым маяком,
А пассажиры рядом статуями едут.
Я не привит, непунктуален, незнаком,
Врываюсь сухо в неприветливую среду,

Мычу о прошлом в полусонное окно,
На милых соснах начертив ориентиры.
Мне безразличны разговоры об ином.
Другое мнение? Немедленно парируй.

Или оставь плевать молчанье в потолок,
Отгородив себя от псевдоинформаций.
Давай не будем дискутировать назло,
Ты не филолог, да и я не граммар-наци.

Твой путь по сути явно равен моему,
Ты, как и я - не средний класс и не элита,
Взгляну на шпалы и, как водится, взгрустну.
Я сух давно, не уговаривай на литр.

Давай доедем в тишине, не растащив
Все эти виды на обрывки мелких серий.
Там дома ждут тебя котлеты и борщи,
Меня душевные пожизненные звери,

Что рвали в клочья звенья внутренней брони,
Уже сквозит давно душевная прореха.
Ты лучше, друг, сейчас любимым позвони.
Они заждались.
Я, считай, уже приехал.
ИХ УБИВАЛА БОЛЬ

В перине протеста горошина жесткая,
Ни спать не дает, ни нормально ворочаться.
Держи в кобуре пистолет Маяковского,
Кто знает, чем все это может закончиться.

Страна не больна, а немножко беременна -
Канючит чуть-чуть и изрядно сутулится.
Храни под кроватью удавку Есенина,
Пока не пришли из ЧК или с улицы.

Границы добра не стираются начисто,
Они не видны только глупому зрителю.
Смотри им в глаза с Гумилевским ребячеством
У ямы, что станет твоею обителью.

У ямы, что станет "наградой" за знание,
Бог даст, так и я в этом мороке выживу.
Талант или слабость - дорога в изгнание
Цветаевой, Гоголю, Друниной, Рыжему?

Из тела их души-забытые пленные
Сумели спастись и остаться известными.
Смотри им в глаза, ведь они убиенные,
Рыдают по нам не убитыми текстами.