Ольга Туркина

ольга туркина.jpg

Автор нескольких книг. Печаталась во всех заслуживающих уважения литературных петербургских журналах. Член союза писателей Санкт-Петербурга. Основатель и духовный лидер ЛИТО "Дереветер". Кроме интересного образного ряда, пишет в новаторском стиле, сочетающим верлибр и гетероморфный стих.

Я художник. И мне решать когда «умываю кисти».
Я могу дать себя инфополю, откуда давал вам.
Я художник. И мне решать когда я закрашу черным
Квадрат своей клетки бескрайних полей.
Я художник. И в условиях этой жизни
Я говорю, чтоб не ставила мне жизнь условий.
Я говорю, но от меня не осталось слов, и
Отрубаю холсты. Отрубаюсь. Мала утроба.
Вот вам один всего холст — многомногослойный —
Картины поверх друг друга — по количеству вскрытых истин,
Лестница, чьей верхней ступенью упал белый листик
Моих текстов поверх своих текстов, меня отлиставших.
Я ухожу, я художник, я ухо-художник.
Я крою свое тело, занимаясь любовью со смертью
В сеновале иголок. Вспарываю картину мира,
Авторские права за Вселенной. Спасибо за краски.

Городская гордость

Пока мы не гуляем по городу, город сам гуляет
Он меняется до неузнаваемости, примеряет наряды (народы)
Как ребёнок предоставленный самому себе
Ходит во взрослых туфлях и красит рот
Воображает себя Флоренцией или Римом
Или целым миром

кутаясь в небо словно в боа
Припудриваясь югами и стягиваясь корсетами севера.
У него каблуки изо льда
Погоны из библиотек и концертных сцен
Он заводит пластинку площади
На камнях её спотыкается игла создавая джаз
На горле города винтовая лестница
Как маскарадный воротник
На мраморных висках прожилки оживают в Неву
Шелестит их вода, как бы смеясь над собственной меланхоличной горечью…

Пока мы не бродим по городу, город бродит
Перебродил в вино его сладкий зелёный взгляд
(густая настойка)
Он становится пасмурным, когда ты смотришь под ноги, а не ему в глаза.
Он меняется
Только в твоё отсутствие – как растут, изживая детство, чужие дети.

 

Я выхожу из поезда, и обрушивается гром.
Гроза огрызается, грузно и грязно гремит,
Играя гранями города:
«Где ты пропадала, чертовка, в каких краях?
Я давала тебе недостаточно мая,
Недостаточно глубоко твоё сердце распяла на якорях
Петербургского порта?»

Я вступаю в свой город, сразу заглядывая в его дождевые глаза,
И город уже с перрона набрасывается на меня
Ветер вцепляется в волосы, шпили идут по венам,
Проспекты презрительно восстают к площади,
Забирая привилегии разводных мостов.
Белая ночь чернеет от ревности…
Но родство побеждает: город бросает мне под ноги
Кровь, пущенную из белой кожи ночи в одиночестве
И запёкшуюся к моему возвращению. Бросает её лоскут

прямо на перрон,
Как ковровую багровую дорожку: «Проходи в дом».
И гремит оркестром и аплодисментами гром.

 

Раздену тебя, Арлекин

Я раздену тебя, Арлекин. Вот так.
Но ты останься со мной собой.
Я оставлю тебе бубенцы и колпак.
Не сжимайся, не корчись, не давай сбой.

Больше нету масок, смотри-ка, можешь потрогать глаза, -
Ощутишь розовые веки пальцами без перчаток.
Я смертельно вживаюсь в игру. Ты тоже? Тебе - нельзя.
Оставайся живым намертво. Живым и печальным.

Вот костюм твой повешен на люстре - так, чтобы ты видел, взрослый,
Цветастую карусель ромбов, как погремушки,
До которых не дотянуться даже твоими всё рвущими
Руками, даже твоими истериками и туфлями не добросить.

Это - прошлое, мой родной. Отброшенное твоё позапрошлое.
Посмотри в его отсутствующее лицо, и не бойся воздуха,
Поступающего в кожу, и света, бьющего по щекам наотмашь.
Что ты сказал, задыхаясь? "Пощади, ведь поздно как..."

Вот качается твой костюм, - сквозь него свет цветной, витражный,
Вот маска твоя катается по полу черепом.
Твои слёзы прозрачны без грима. Ты мальчик отважный,
Но не смириться с открытостью - через боль

И с ором ногтями наносишь себе Сам узоры!..
...Ну что же ты.
Ладно. Я помогу со спиной. Перевернись. Как жёстко...
Постой. У тебя вместо клетки грудной кованая решётка...
Болтается дверца её на одной петле.
Вылетела птичка, с пружиной - страсть не была предусмотрена.
Арлекин, я раздела тебя изнутри... Я не хоте...
Хотела. Держи мою кожу. Надевай - и раскрашивай. Вот он
а.

***

 

Вести одновременно несколько блокнотов

В одном нравится бумага

В другом — размах

Третий — чисто игровой

Четвертый под настроение — тематический

 

Читать одновременно несколько книг

Одна — для тяжести, другая — для боли

Третья — для открытия наугад

Четвертая — как кровь — стихи.

 

Закидывать четыре одинаковых крючка

Бездушно проштампованных на фабрике головы

Годами отработанная индивидуальная технология

Неожиданно принесшая успех

И потому поставленная на поток

 

Крутить у виска несколько романов одновременно

Один — философский, другой приятен наощупь

Третий для боли, четвертый — чисто игровой

Один «я тебя понимаю», другой «будь ты проклят», третий «люблю»,

«убью», четвертый «о да, навсегда»

 

Закидывать четыре одинаковых крючка

И выбирать мертвую рыбу по красоте.

 

Жить одновременно четырьмя умираниями

Четырьмя одинаково чужими жизнями

В случае утери верните мне мой блокнот

Мою книгу

Моих рыб

На всем чипы с моими контактными данными

Свяжитесь со мной по одному из четырех номеров.

***
Вплетая дорогу в дорогу,
Плетётся дождь. Дождь в дорогу –
Примета случайная. И неприметно
Сближаясь, движутся оба.
Идут навстречу, бок о бок,
Идут, думая уйти.
Вы меня провожаете, в ногу,
Мы всегда
С Вами
В пути.
Путы времени? Пусть. Временим.
Мы идём, мы бежим. Мы стоим
Только если мы едем. В дороге…
Ужаснёмся однажды, прикинув,
Сколько прошили шагами,
Вагонами. Сколько прошли.
Каждый день Вы в моей дороге,
В руках моих Вы. Всё в наших руках.
Ежедневные долгие проводы, дольше – улыбки,
долгие толки,
Продолжающиеся долги…
Наши встречи в дороге, и я говорю о пороках,
А Вы – «дорогая».
«Дорогая» то глушится в стуке вагонов
И гомоне толп,
То горит в горле стоном.
Вы идёте моей дорогой,
Докрушая пороги,
Когда-то обидные мне,
Когда-то обитые мной.
Выходим в пустые улицы, и я кричу,
Расстраивая встроенную в город тишину –
Что Вы погасили собой все долги,
Все мои долгие слёзы,
Оплатив и оплакав втридорога
Своими дорогами. Я кричу,
Но город нам рад, нами горд и, ещё горюя,
Уже радостно раздевает, рождая манию,
Воскрешая мёртвую тишину тупика –

В тишину живого понимания.


 

***

 

Ивы и Вы

обмакнулись в фонарный янтарь.

Под Вашими щётками щёк

моё тело

на половицах,

наполовину

наполненное невесомостью,

наполовину – совестью.

Душе – воздушно,

из груди – грусти груз,

руки на руках – наручниками,

ноги ножами,

льются лица,

и брови – вровень,

и вроде – лечу…

Но

по левому плечу –

копыта

       опыта.

* * *
Инопланетные детские голоса
Повторяют твои взрослые слова искажённо,
Словно кривое зеркало, выгнуто-вогнутое эхо,
Демонстрируя иные миры, иные взгляды на вещи.
Слово – что прозрачный стакан –
Бывает окрашено и наполнено разной сутью.
Их стоит бояться – этих цирковых голосов.
Не верьте, что дети – дети.
Этот стеклярус смеха и режущие смертельно
Нитки детских вопросов.
Смотри – из-за угла каменного здания –
Выезжает чёрная коляска, сама.
Рядом стоит младенец – сложив на груди руки
И, не мигая смотря на тебя,
Управляет ей.
Он ещё не научился говорить.

***
Эти ниточки, что я подобно кукловоду
держу, опутали мне пальцы.
Куклы хитрее оказались, скрутили ноги,
бегая вокруг из лести.
Свалили ничтожно маленького Гулливера,
пируют на мне.

Наверное, я и сам состою из глупых кукол,
только кто-то зачем-то водрузил на меня купол
и приходил с подношениями, отношениями –
куклами, мальчиками, женщинами.
Набивая мои кармические карманы.

Это трагикомичный недоверлибр.
Лучше бы мной был литр
всех их слёз, либо
Синяя борода. Глыбы
рогов взращенных – стоят короной.
Стою в помидорах и яйцах белой вороной.
Читаю стихи, а жду оплеухи, целуя в ухо.
Мои куколки испустили мой дух и
свели в угол, где я рухнул
с ума.
Теперь меня не волнует ни эта чума,
ни затянувшаяся зима,
ни своё затянутое горло,
распадающееся на связки.
Из него порой, правда, выплёскивается уродливо
строфа какая-нибудь или – остатки –
недописанные сказки.

Падежное

Кто? Что? Сидит в развалку на тетради...
Чернеет и белеет; я уверена,
чернеет он в устройстве глаза
моего, давящегося белизной.
Кого? Чего там нет, разве что речи.
В нём есть вся я. Целиком. Кому?
Чему ты служишь? – мне или игре
о тридцати трёх элементах?
Кого? Что собираешь и кем, чем
теперь гордиться и кормиться
тебе... Ты грузно дышишь, ты немое,
при выдохе ты будто говоришь: «Пиши...»
Писать? О ком?! О чём?!

***
Ночь копошится по углам,
Беспомощно пытаясь надышаться
Перед рассветом. Пополам

Тьма делится, исчерпывая шансы
Пожить при свете, хотя бы в теле
Падающей исчезающей тени.

Но утро длиннющей ногой
Тянется, наступая на нагое
Горло тающей темноты.

И уже полдень с днём на ты,
И свет безжалостно сквозит, палач,
Посаженную на его кол ночь.

 

***

Тень от вороны резче вонзается в глаз,
Чем сама птица. Отчётливей крик
Эха, чем голос птичьего горла.
Громче
Вонзаются витрины в нас,
Чем сами мы друг в друга. Пласт
Тела, очерченный звуком вороньим,
Круче, он режется, если щекой
Приласкаться к вырезанным из ночи бёдрам.

Белая ночччь

Чёрный тюль теней, кошачье сердце –
Вот и всё, перед чем на коленях бы жил переулок.
Целуй свои мысли. Жалей свои мысли.
Белая ночь выходит в чёрном пеньюаре
В замолчавший наглухо переулок.
Господа, не пейте её всю,
Не расточайте точёную роскошь.
Я оставлю эту белую ночь на чёрный день.

Преддверие

В этом кубическом помещении не происходит
Никакого действия – только освещение окрашивает
Воздух в мутно-жёлтый цвет.
Гудит и твердеет Преддверие.

Чувствую – судьба уже подходит ко мне сбоку
Со шприцем глаз.

 

***
Многоликий ливень
Дождь-барабан
цоканье каблука
Дождь похож на хохот, на овации,
На шквал аплодисментов,
Покрапыванья трескотня – на скрытность,
На мысли задние чуть вслух
Во время дружеских бесед,
На мысли, давшие задний ход…
И лишь рубаха снега – белая открытость –
Распахивается простынью нам и сыплет
На головы нежность


 

ПРОГУЛКИ ПО КРАЮ

Слово вторично, первична мысль.

 

Волны залива порождаются волнами ветра.

 

Прогулка по краю берега. «Не предлагай мне больше

 

Прогулки по краю», – попросила ты после.

 

«Хорошо».