Алексей Ларионов

алексей ларионов.jpg

Поэт, живущий в городе Пушкин. Сооснователь и ведущий ЛИТО "Лампа". Участник ЛИТО "Дереветер". Самый загадочный автор "Битвы Неизвестного Поэта". Литератор дающий новое звучание силлабо-тонической поэтике.

                        ***

                              «По вечерам над ресторанами….»

луч бутылкой на скатерть пролит
и дрожит розоватым колосом
полуузнанные пароли
за приветственной тайной вполголоса
утомленной улыбки под сколом губы
ионически-гордой кровли.
дурно-сладкий коктейль из духов и луны
жирной пленкой стянувшей волосы.
полумрак белизны, под ладонью нимфетки
пот ресниц лед бокала палитра цены –
очевидность лица на салфетке.
переулок стучится веткой
в жалюзи желтоватые полосы.
гасят свет и становится ветхой
фонарей поредевшая поросль.

взгляд уходит и что-то бубня
позволяет себя уволочь
задымленным глотком ячменя

оставляя на стойке ночь
чаевыми с купюры дня.

***
чайка
кудахчет мещанским кашлем
мокротой туманов –
садится на линии меридианов
роняет на темечко башен
чешуйки границ в чешую черепиц

мозаика
причаливших караванов
с флагштоков сквозит вчерашним
вынутым с багажей
краденым с витражей
светом, таким домашним
стоящим на сваях сутанах
на вкрученных словно гайках
подписях Тициана

волны
ступня за ступней шагают
демаршем пунктира
бьются о кожу буксира

ритм будоражит стаю
переплавленных брызг зеркалами застиран
диск луны над закатом ампира:
в акварельные искры глядит василиском
придавая им твердость акрила
и чертит колонны

окружённый
решёткой морской колоннады
дрожит горизонт
а на небе кострами стоит гарнизон

я застыл ожидая осады:
этих стен и дорог что сошлись в унисон
этих крыш приподнявших фонарный шифон
этих парков что спят от досады

добровольная брешь оборон –
я застыл
через соль
через пенную боль
море рвётся наружу, вгоняя патрон
сквозь висок полусонный

 

***
этой книгой картин
подпирался сосновый стол
позже – полный ворсин
онемевший диван
перекошенной ножкой
как торчащий мосол
за щекой из обложки
он ложился на залитый колой пол
сохраняя конструкцию
даже когда отошел от квартиры твой адрес

вес на глянец вводил протокол
переврав натюрморт в обесцвеченный абрис –
репродукцию репродукции


 

                    ***

неспособный коснуться травы
я улёгся узором в ковёр
повторивший сквозь взбухшие швы
кровеносные рвы
на грибнице трущобных озёр
где когда-то сапёр
не сумел защитить от живых
живых

голова немотой поросла
опустившись в замшелый подвал
каждый звук уходя забывал адреса
ипотекой роса
умножала любой интервал
в торфяную цепочку зеркал
искажала накопленные голоса
в обезличенный лепет

 

лишь звеняще на пальцах прижженных лежал
недокуренный пепел

спектр света сплетался в венки
но коснувшись предметов вовне
(словно нерв в воспалённой десне)
обрывался-таки

позабыв обо мне
о вращении форме длине
выползала земля из руки

затекла на зрачки
как в вечернем окне
находила где жмутся в хрусталь светлячки
ухватив отдавала волне
растравляя по ним маяки

в темноте в тишине

 

Тротуарным карпам

не вынимай –
звук цементирует город

не вдыхай
пыль от брусчатки – чужой
не
маргариновый привкус потерянных детских имен
под семизначным паролем

ты – переносчик слагаемых –
вышей жилетку чешуйками найденными
поднимайся их судоходной песней

и переплюнув губу водопада
встреть их стоячую сумму
словами

 

***
самолеты вернулись домой
дымящим дыханием путь
оседает на стертые полосы
им бы вздремнуть
скорректировать полюсы
просушить от небес голоса немотой
опуститься сквозь серую ртуть новостроек сплетая покой
запахом ржавых колосьев обкусанных проволок

но память волочит крест
облаками пропах алюминий
керосинным становится иней вползая в надрез
турбины
растворяются тропы воздушных линий сгущая вес
фюзеляж пропускает в себя глубины
родины сшитой из старой глины –
перемены слагаемых мест


 

Рождение Венеры

Я приходил, дни отрывая.
Скрипом
стул в холе кланялся, шум опускался в ил.
Прильнув к стене, слух прорастал полипом
на жадности дыханий.
Сбитый ритм
твоих артерий сквозь кирпич давил,
сжимал артритом,
пальто касаясь холодом белил.

Когда Луна, страдая от удушья,
взрезала ночь хребтом дельфина.
Ты застывала на перинах,
привязанная спазмом.
Воедино
сливались, на кофейной гуще
в стакане, крик и пауза
с грядущим,
как боль и сон на пелене морфина.

Бинт срезан, простынь спущена.
Восход
стекает на перчатки.
Виновато
шторм пятится, слепой, как крот,
он бьется эхом в чистоте халата
над омутом родильных вод.
Палата меркнет,
свет ныряет в тину,
сжимая над богиней грот.
Кроваво-пенной немотою вата,
иссохнув,
отпускает пуповину,
и скрип клееночных болот
качает бездыханный плод. 

24 декабря

день отступил – гранатовый парад
накинет узел светофорных стяжек

карманность рук
на пышности помад растаял звук
и слышится жасмин картонных чашек

жеманность спин
случайный взгляд раскрашен
дыханием зелёного стекла

гирлянда ватт над ратушей свила
эфирный нимб

уснул фасад за хороводом нимф
и словно фавн посеребрённый мим –
один
замрёт и вмёрзнет в наготу витрин

а в отражении рождественского шара –
среди венков среди пучков омел
среди огней шумящего базара
среди зрачков и пуговиц швейцара –
все сквозняки закрашивает мел

и пустота
и заместить пробел
стремится тихий запах марципана